Мне нужен секретарь, который будет вместо меня произносить мои мысли.
Вот иду я по улице с парнем, а за мной эдакий мужчинка внешности Остапа Бендера или Коровина. И вкрадчивым голосом шепчет на ухо: «Ну что, Анастасия Батьковна, сказать сему приятному молодому человеку, что вы шестую ночь сны эротического содержания сните и, так сказать, чувством пламенным воспылали, или в могилу унести это изволите?» И я ему: «Валяй, Иван Никифорович, только не переборщите».
И он мне анкетку в ручки наманикюренные вкладывает, где я нужный тон и интонацию лениво обозначаю. Например, про сны, Иван Никифорович, погрустнее скажи, мол, достало, а не лечится ничем, кроме как вмешательством грубым, а ежели маменьке моей сказать надумаешь, что я ее люблю, то это как бы промежду прочим.
Ну и секретарь мой, собственно, сообщает пареньку, что, дескать, мучается-то Настенька. А паренек ведь встречный вопрос задаст. Но секретарь-то мой хитрый и еще раз игриво шепчет: «Ну, Настасья, может, коньячку? Не для сугрева, так сказать, а для красноречия». И я ему лениво: «Что ж делать, коньячок-то дешевле тебя обойдется, наливай и свободен. Завтра у меня в 18:00, да опаздывай ровно на 10 минут, как я. И сказать тебе велено вот что: «Настя девица знойная да скромная. Ты ее держи да покрепче, а то ей иначе зевается». Ну, за твое здоровье, Иван Никифорович».
Ну, или когда отношения выясняют, то секретарь посредником пускай подрабатывает. «Анастасия Батьковна изволила передать, что, ежели вас супчик ее не устраивает, то вы его на голову наденьте, так мыслям вашим неорганизованным теплее будет». А Анастасия Батьковна с кухни кричит: «Иван Никифорович, я это сказать и сама могу, куда ж вы поперек батьки-то лезете!» И направляет крик в соседнюю комнату, где ненакормленный суженый сидит в обнимку с компьютером: «Я суп тебе варить больше не буду! Сам себе вари, кофе и Роллтон!» Ну и суженый-то уже сам как-нибудь ответит, без посредников. А Настасья без посредников тарелку бумерангом запустит. А суженый в ответ ей вазу с цветами пришлет по месту назначения – в стенку. (А ваза с цветами тоже своеобразный посредник: еще неделю назад вещала, мол, я тебя люблю, да и не просто люблю, а вот столько раз, сколько цветов в букете, и в тот час, сколько опять-таки в букете цветочков; в назначенный час жду тебя, зазноба моя.) Ну и после вазы Настасья соизволит сама дойти до комнаты, где суп-разлучник вместо головы ненакормленного мужчины отправится в окно, а за ним халат женский, размера S; моментально Иван Никифорович оформится в отпуск, а предприимчивая нахалка бесцеремонно оформится на диван.
Ну или объясняется ухажер в любви, а Настасья-то девица воспитанная, ей свое «эээ» не к месту произносить. И вот на помощь языку, завязанному тройным морским с загогулинкой, развязной походкой плетется Иван Никифорович. Небрежно шляпу снимает, рубашечку накрахмаленную приглаживает и вещает: «Вы, глубокоуважаемый, не извольте беспокоиться. Анастасия Батьковна точно такие же чувства-с испытывает, зуб даю». Протягивает ухажеру зуб, кланяется и уходит. А Анастасия Батьковна кивает головой, взмахивает отштукатуренными ресничками и дальше сидит на лавочке, улыбается, чувства-с излучает.
Но главное, что в Иване Никифоровиче резко ощущается потребность, когда эти самые отношения надо прервать. Вот идет та самая Настя по главной улице: в руках сверток с презентом, под рукой кавалер, под прической двухчасовой мысли. И где-то между «мы друг другу не подходим» и «мне нужно побыть одной» оказывается одна единственно верная «позвать ко мне Ивана Никифоровича!». Ну и секретарь быстро объясняет неудавшемуся суженому согласно правилам, что, мол, задолбалась Анастасия Батьковна, а вы ни черта в ее душе темной не смыслите, и костюмы не любите, и нежность у вас телячья, голубчик. «И Сплин ты не слушаееешь!» - тут Настасья в порыве страдания сама добавит.
И по кругу: Иван Никифорович уже знает, что Настя месяц-другой без него переживет, а он за это время подготовит новый монолог на тему «Молодой человек, вы мне снились».
Золотой ты человек, Иван Никифорович.
Вот иду я по улице с парнем, а за мной эдакий мужчинка внешности Остапа Бендера или Коровина. И вкрадчивым голосом шепчет на ухо: «Ну что, Анастасия Батьковна, сказать сему приятному молодому человеку, что вы шестую ночь сны эротического содержания сните и, так сказать, чувством пламенным воспылали, или в могилу унести это изволите?» И я ему: «Валяй, Иван Никифорович, только не переборщите».
И он мне анкетку в ручки наманикюренные вкладывает, где я нужный тон и интонацию лениво обозначаю. Например, про сны, Иван Никифорович, погрустнее скажи, мол, достало, а не лечится ничем, кроме как вмешательством грубым, а ежели маменьке моей сказать надумаешь, что я ее люблю, то это как бы промежду прочим.
Ну и секретарь мой, собственно, сообщает пареньку, что, дескать, мучается-то Настенька. А паренек ведь встречный вопрос задаст. Но секретарь-то мой хитрый и еще раз игриво шепчет: «Ну, Настасья, может, коньячку? Не для сугрева, так сказать, а для красноречия». И я ему лениво: «Что ж делать, коньячок-то дешевле тебя обойдется, наливай и свободен. Завтра у меня в 18:00, да опаздывай ровно на 10 минут, как я. И сказать тебе велено вот что: «Настя девица знойная да скромная. Ты ее держи да покрепче, а то ей иначе зевается». Ну, за твое здоровье, Иван Никифорович».
Ну, или когда отношения выясняют, то секретарь посредником пускай подрабатывает. «Анастасия Батьковна изволила передать, что, ежели вас супчик ее не устраивает, то вы его на голову наденьте, так мыслям вашим неорганизованным теплее будет». А Анастасия Батьковна с кухни кричит: «Иван Никифорович, я это сказать и сама могу, куда ж вы поперек батьки-то лезете!» И направляет крик в соседнюю комнату, где ненакормленный суженый сидит в обнимку с компьютером: «Я суп тебе варить больше не буду! Сам себе вари, кофе и Роллтон!» Ну и суженый-то уже сам как-нибудь ответит, без посредников. А Настасья без посредников тарелку бумерангом запустит. А суженый в ответ ей вазу с цветами пришлет по месту назначения – в стенку. (А ваза с цветами тоже своеобразный посредник: еще неделю назад вещала, мол, я тебя люблю, да и не просто люблю, а вот столько раз, сколько цветов в букете, и в тот час, сколько опять-таки в букете цветочков; в назначенный час жду тебя, зазноба моя.) Ну и после вазы Настасья соизволит сама дойти до комнаты, где суп-разлучник вместо головы ненакормленного мужчины отправится в окно, а за ним халат женский, размера S; моментально Иван Никифорович оформится в отпуск, а предприимчивая нахалка бесцеремонно оформится на диван.
Ну или объясняется ухажер в любви, а Настасья-то девица воспитанная, ей свое «эээ» не к месту произносить. И вот на помощь языку, завязанному тройным морским с загогулинкой, развязной походкой плетется Иван Никифорович. Небрежно шляпу снимает, рубашечку накрахмаленную приглаживает и вещает: «Вы, глубокоуважаемый, не извольте беспокоиться. Анастасия Батьковна точно такие же чувства-с испытывает, зуб даю». Протягивает ухажеру зуб, кланяется и уходит. А Анастасия Батьковна кивает головой, взмахивает отштукатуренными ресничками и дальше сидит на лавочке, улыбается, чувства-с излучает.
Но главное, что в Иване Никифоровиче резко ощущается потребность, когда эти самые отношения надо прервать. Вот идет та самая Настя по главной улице: в руках сверток с презентом, под рукой кавалер, под прической двухчасовой мысли. И где-то между «мы друг другу не подходим» и «мне нужно побыть одной» оказывается одна единственно верная «позвать ко мне Ивана Никифоровича!». Ну и секретарь быстро объясняет неудавшемуся суженому согласно правилам, что, мол, задолбалась Анастасия Батьковна, а вы ни черта в ее душе темной не смыслите, и костюмы не любите, и нежность у вас телячья, голубчик. «И Сплин ты не слушаееешь!» - тут Настасья в порыве страдания сама добавит.
И по кругу: Иван Никифорович уже знает, что Настя месяц-другой без него переживет, а он за это время подготовит новый монолог на тему «Молодой человек, вы мне снились».
Золотой ты человек, Иван Никифорович.
